Чуть-чуть про информацию о пробках на Яндексе

После бестолковой реконструкции Большой Дмитровки меня интересовал один вопрос — что стало с автомобильным движением по этой улице? Я иногда смотрел в «Яндекс.Карты» на мобильном, видел там темно-бордовый цвет и считал, что «мечта урбаниста» — это мертвая пробка. Признаюсь — был неправ.

2013-12-22_19-08-17

Имел сегодня возможность неспешно пройтись по Большой Дмитровке пешком — и не упустил возможности сравнить транспортную ситуацию на этой улице с тем, как ее представляет Яндекс. Улица оказалась совершенно пустой — а веселые компании всяких хипстеров свободно разгуливали по проезжей части. Наглый и хитрожопый гаишник мог бы оштрафовать каждого первого за переход улицы в неположенном месте — но вместо этого гаец стоял на пересечении Петровки с Кузнецким мостом и вылавливал водятлов из потока по одному ему ведомым критериям. Ни о какой стоячей пробке и речи не шло!

Интересно, кстати, что на «браузерной» версии карт ситуация на Большой Дмитровке вообще никак не отражается. Самое простое объяснение, которое можно дать для всего этого — это то, что Яндекс перешел от простого информирования о дорожной ситуации к некоему опосредованному ее «регулированию». «Мертвая пробка», изображаемая в мобильной версии (которой, очевидно, и пользуются водители) — это своего рода сигнал: «Не ехай сюда». ИМХО, Яндекс в данном случае переходит некую границу — одно дело — «предоставление информации», записанное в «Условиях использования», а другое — это манипуляции с этой информацией.

Удивительно, как одни и те же люди могут годами отстаивать принцип «зеркала Интернета» и одновременно — заниматься безобразными манипуляциями с данными.

Выставка Маурица Корнелиуса Эшера в MMOMA

В очередной раз выбрался в город — с целью сходить на выставку Маурица Эшера в Московском музее современного искусства (или, как музей называет себя на сайте — MMOMA, Moscow Museum Of Modern Art — типа по-заграничному). Мауриц (иногда пишут «Морис») Эшер — известный голландский художник-график. Думаю, все видели его работы со всякими лентами Мебиуса или «невозможными фигурами»? Оказывается, творчество Эшера отнюдь не исчерпывается забавными парадоксами.

Но для начала — можно столкнуться с парадоксами планировки здания музея на Петровке 25. Посетитель музея радостно пробегает мимо главной лестницы, попадает к «черному ходу», и не менее радостно оказавшись на втором этаже, недоумевает — а где же выставка Эшера? С одной стороны — маленькая комнатка с эшеровскими гравюрами, с другой — какие-то «итальянские» фотографии. Я обратил внимание на некоторое сходство жмущихся друг к другу домиков с «фантастическими» гравюрами Эшера — но счел его случайным, после чего разумным показалось перейти к исследованию всего музея «сверху» — с третьего этажа.

На нем сейчас размещается выставка работ Яна ван Тоорна — «одной из самых ярких и влиятельных фигур в современном графическом дизайне Нидерландов». Честно говоря — я не воспринимаю «дизайн», как какое-то самостоятельное искусство. Дизайн без содержания — это своеобразное «искусство ради искусства», а «содержание» в работах ван Тоорна — в основном на голландском языке, которого я, разумеется, не знаю. Да, красиво, да, оригинально — но что должна подчеркивать эта оригинальность, остается неизвестным. Примерно то же самое можно сказать и об оформленных ван Тоорном плакатах к разнообразным художественным выставкам.

van-toorn-poster

Естественно, я не вылез из лесу, и знаю хотя бы, кто такие Шагал, Кандинский и Пикассо — но не имею представления ни об остальных перечисленных художниках, ни о музее Ван Аббе, ни о Маринусе Буземе. По большому счету, такого рода работы может полностью оценить только большой знаток — к которым я себя отнести не могу, как и высказать определенного мнения о выставке.

Не обнаружив на третьем этаже и намека на работы Эшера, пришлось перейти к подробному исследованию второго этажа — и начать с «выставки фотографий». Удивительно, но ни к одной из фотографий не было подписей. Тем больше было восторга от того, что в следующем зале оказались гравюры Эшера, относящиеся к раннему, «реалистическому» периоду его творчества — а фотографии лишь «дублировали» их, изображая те же самые места. Более того, гравюры и фотографии располагались «зеркально» — и два зала в каком-то смысле отражали друг друга. Впрочем, предложу для начала сравнить гравюру с видом деревни Атрани и современную фотографию:

escher-atrani

atrani-photo

Тот же самый вид оказывается и на одной из «метаморфоз»:

atrani-metamorphosis

Безусловно, есть нечто приятное и в том, что внимательный зритель может заметить статуэтку птицы из работ типа «Другой мир» на столе в «Натюрморте со сферическим зеркалом». В одном из залов демонстрируется фильм о творчестве художника — и в нем особенно обращается внимание на то, что многие элементы поздних «фантастических» работ повторяют элементы гравюр «итальянского» периода или эскизы того же времени. Многие из воспринимающихся «самостоятельными» работ оказываются всего лишь эскизами к сложным и парадоксальным композициям.

Если говорить о сложном и парадоксальном — то мое внимание очень привлекла «Выставка гравюр» (угадайте, чьих):

escher-print-gallery

При взгляде на нее мне очень хотелось произнести слова «риманова поверхность аналитической функции». Меня вроде как читают «действующие» математики, развейте мои сомнения — это мой глюк или в этом «определении» действительно что-то есть?

Кстати, что интересно — выставки Эшера и ван Тоорна проходят в рамках «Года Нидерландов в России». Вроде как его свернули после акции «Гринписа», или нет?

Скажу еще пару слов о прогулке по центру Москвы после посещения музея. Оценил вживую Большую Дмитровку — с узким тротуаром, бестолково заставленным торчащими прямо на проезжую часть лавочками и гранитными тумбами с цветными опилками, и вообще — часть новой «пешеходной зоны» в районе Кузнецкого моста. Сейчас там проводится бутафорская «рождественская ярмарка» — расставлены палатки, изображающие «европейский город перед Рождеством», висят гирлянды с фонариками, а по улице гуляют Санта-Клаусы. Получается этакая «сказочная» усредненная Европа — как мне кажется, по «сказочности» напоминающая что-то типа Диснейленда. По-моему, в желании представить Москву «европейским городом» кто-то перешел грань, отделяющую стилизацию от карикатуры. Интересно, как это воспринимают натуральные европейцы, которых по какой-то случайности занесло в Москву?

Kraftwerk — Autobahn

Узнал, помимо прочего, о существовании жанра «краут-рока». «Краут» — это от не очень обидного прозвища немцев, что-то типа «капустники» (ну любят они там у себя в Германии Sauerkraut, ну что поделать). Что я представил себе, когда «перевел» это название, как «чисто немецкий рок»? Разумеется, что-то типа Accept или Rammstein — и жестоко обманулся.

Для «ознакомления» с жанром решил послушать композицию Autobahn группы Kraftwerk — которую часто называют образцом жанра, тем более, что я сейчас записываю новую подборочку «музыки в машину» (ну нельзя при пассажирах ставить «Рассказ, услышанный в автокомбинате» Сектора). Что нам рассказывает Википедия? Цитирую:

Эта песня призвана музыкально представить поездку по автобану, с перестроением на скоростную полосу, настройкой радио и общей монотонностью вождения.

Не знаю, как там у них в Германии с «общей монотонностью вождения», но на наших автобанах под такую музыку рискуешь заснуть. Двадцатидвухминутная версия этого ужаса — это вообще что-то «за гранью». Если я буду рассказывать, что доезжаю по М5 от моста через Москва-реку до поворота на Бронницы, пока звучит эта композиция — то считайте меня пенсионером, ползущим в правом ряду автомагистрали (хмм… ну почти автомагистрали) со скоростью 60 км/ч. Во всяком случае, звуки «обгоняющих» в этой композиции и общий пафос фразы «Wir fahr’n fahr’n fahr’n auf der Autobahn» («Мы едем-едем-едем по автобану») наводят на мысли о старом деде на набитой рассадой полудохлой «четверке», с чувством собственного достоинства ползущем на дачу (хорошо, если не в левом ряду).

Про Кристофера Бидвуда Томсона, барона Кардингтонского

Я как-то обещал написать немного про то, как господин из заголовка этой записи получил титул барона. История довольно интересная сама по себе — показывающая роль своеобразного «кумовства» в английской политике 20-х годов, но требующая неких пояснений в духе текстов про «королеву, которая царствует, но не правит» из учебника по английскому для восьмого класса. С них и начну.

Общеизвестно, что в Великобритании с давних времен существует некое подобие «конституционной монархии» (несмотря на то, что конституции у них нет, а есть странная смесь из законодательных норм и «конституционных обычаев»), где власть короля (или королевы) ограничена Парламентом. Парламент двухпалатный, состоящий из Палаты общин и Палаты лордов. Члены первой избираются, члены второй — обладатели дворянских титулов (которые присваиваются монархом), членство в ней пожизненное, и более того — передающееся по наследству вместе с титулом (если таковой — наследственный). В отличие от многих других стран, исполнительная и законодательная власть не разделены — правительство формируется исключительно из членов Парламента, а глава Правительства (премьер-министр), который его и формирует, обычно — лидер большинства в Палате общин.

Теперь мысленно перенесемся в 1924 — или нет, лучше в 1919 год — когда бригадный генерал Кристофер Томсон вдруг решил «пойти в политику». Естественно, что в сильных и многочисленных Консервативной или Либеральной партиях ему было ловить нечего — поэтому он сделал «ход конем» в своей политической карьере — став членом Лейбористской партии (использую тут «транскрипцию» названия, хотя в начале 20-х правильнее было бы называть ее «Трудовой» — именно так воспринимал это название британский избиратель). Разумеется, что на выборах «одномандатников» в 1922 и 1923 он провалился — представьте себе, скажем, «бизнесмена», баллотирующегося от КПРФ. Но вместо участия в каких-то дурацких «выборах» Томсон сдружился с лидером лейбористов Рамси МакДональдом.

Выборы в Парламент в 1923 году завершились тем, что ни одна из партий не могла сформировать парламентского большинства — Консервативная партия получила 258 мест, Лейбористская — 191, Либеральная — 158, остальные партии разобрали оставшиеся 8 мест. К январю 1924 года лейбористы и либералы сумели сформировать коалицию, получив большинство — после чего МакДональд приступил к формированию правительства. Он встал перед довольно сложной проблемой — у него имелась партия, состоящая из социалистов — читай идеалистов-болтунов, из которых нормальную исполнительную власть не сформируешь. Отдавать места в правительстве либералам не хотелось, а в лейбористской партии людей с каким-то минимальным политическим опытом просто не было — и тут совершенно кстати подвернулся Томсон, во время Первой Мировой бывший военным атташе в Румынии и членом британской делегации на Версальской конференции. Это лучше, чем ничего — но оставалась одна проблема — он не был членом Парламента.

Но что не сделаешь для кореша, когда хочешь протащить его в правительство? Премьер-министр Великобритании имеет право представить кого угодно (ну, не совсем, конечно — есть требование в виде «заслуг перед государством» — но оно, в принципе, неформализуемо) к титулу пэра — дающему право на членство в Палате лордов. При формировании своего правительства МакДональд воспользовался эти правом для двух человек — Сиднея Оливье, ставшего Государственным секретарем по делам Индии, и Кристофера Томсона — который занял пост Государственного секретаря авиации. Но если Оливье был уже опытнейшим политиком, еще в 1887 году бывшим «Секретарем по делам колоний» в «парламенте на Черинг-Кросс» — была такая попытка социалистов из «Фабианского общества» поиграть в политику, а с 1890 по 1907 годы занимавшим различные должности в колониях — вплоть до губернатора Ямайки — короче говоря, сложно было найти лучшую кандидатуру на его пост, то Томсон не имел никакого отношения к новой должности. Но быть дружбаном премьер-министра важнее. Томсону предлагали различные посты — вначале — министра иностранных дел, затем — министра обороны, и только потом — должность министра авиации, которая, в отличие от предыдущих, особой ответственности не предполагала и Томсона устраивала полностью.

Немножко скажу о выборе титула — потому что деревня Кардингтон в Бедфордшире — это полный Зажопинск. Дело в том, что одним из первых шагов Томсона на посту министра стало принятие дирижаблестроительной программы 1924 года (которая его и сгубила — в буквальном смысле). Одним из отличий принятой программы от более ранних предложений сэра Деннистоуна Берни было строительство двух экспериментальных дирижаблей — R100 и R101, соответственно фирмой «Виккерс» и Королевским Дирижаблестроительным Заводом (Royal Airship Works), находившимся как раз в Кардингтоне. Соответственно, титул, выбранный Томсоном, был своеобразной «ставкой на успех» программы — и более того, ставкой на то, что построенный на государственные средства корабль окажется лучше. Довольно забавно, что пресса называла строящийся фирмой «Виккерс» R100 «капиталистическим», а «правительственный» R101 — «социалистическим». Своеобразное «соревнование» превращалось еще и в вопрос политического престижа.

К предыдущему абзацу может возникнуть вопрос — а почему титул был выбран еще до того, как Томсон приступил к своим обязанностям, и до принятия программы (в мае 1924)? Тут мы имеем дело с замечательной особенностью британской политики: «оппозиция Его Величества» — или несформированное еще правительство, разницы тут нет — должна быть всегда готова к тому, что она вот-вот станет исполнительной властью, и иметь план действий на ближайшее будущее. Этот «план действий» у Томсона оказался вполне амбициозным, а главное — полностью позаимствованным у Берни, за исключением — вполне вписывающимся в лейбористские представления — государственного участия. Британский историк авиации Питер Мейсфилд, в своей книге To Ride The Storm: The Story of Airship R.101 последовательно доказывающий, что Томсон был замечательным министром авиации, а R101 — превосходным дирижаблем (в обоих утверждениях можно обоснованно сомневаться), иронизирует, что предложения Берни состояли примерно в следующем — правительство дает бешеные деньги фирме «Виккерс» (точнее, специально созданной ради грандиозного попила ее дочерней компании), та строит на эти деньги несколько дирижаблей и сама же эксплуатирует их на коммерческих линиях. «Виккерсу» достаются деньги, а правительству — ничего, кроме «респекта и уважухи». Может быть, внесенный Томсоном элемент «государственного участия» и был логичным — но результаты оказались далеко не теми, на которые он расчитывал в 1924 году.

Ну и закончить эту запись я бы хотел ссылочкой на газетную заметку 1930 года — где в катастрофе R101 обвиняют исключительно правительство лейбористов — и более того, обвиняют его в том, что оно предало интересы социализма и придерживается политики «британского империализма». Как мне кажется, прекрасная иллюстрация принципа «будьте фундаменталистами» из «15 советов тем, кто создает общественное движение» (см. сборник «Уши машут ослом«). Можно как угодно относиться к коммунистам и социалистам любого толка — но надо признать, что это у них получается здорово.